*Безымянная овца

…Мы знали, скажем, что Production I.G зарабатывает сторонними заказами чуть ли не половину денег: они много делают мьюзик-видео, у них есть отдельная трэшевая линия — специально для белых. Мы написали им, написали в Madhouse, Bones, Gonzo и на Studio 4°C.

— И в ответ…

— …тишина. Ноль. В одном случае нам ответил один из студийных начальников — ох…тельно сакраментальной фразой: «Dear Misha and Alyosha! We do not this project». Вглядываясь в эту дзенскую формулировку, лишенную глагола, мы поняли, что что-то делаем не так. И, вспомнив уроки япониста Цветова, наняли контрагента. Эта работа в Японии, кстати, тоже считается не вполне почтенным занятием. Представьте, что, например, бобры скинулись и решили на аутсорсе сделать себе аниме. И человек, обеспечивающий коммуникацию с бобрами, — он полезное дело делает, но вместе с тем… Ну он как-то слегка пропах плотиной. Бобровых привычек набрался.

— Палку все время грызет.

— Людей, которые меняют жизнь к лучшему, в последние пару лет стало заметно больше. Точнее, было, например, ноль, а стало, скажем, восемь таких людей. Появились «Гараж», «Стрелка», «Дождь», театр «Практика», новый парк Горького, винзаводы эти бесконечные. Я абсолютно уверен, что страну к лучшему поменяет не какой-нибудь новый честный Прохоров, а те, кто способен поменять к лучшему какое-то конкретное, понятное, обозримое пространство. Это все очень воодушевляет. Я очень верю в то, что человек, который провел время в новом прекрасном парке Горького, потом поел в красивом вкусном недорогом ресторане, а потом пришел назад в свой обосранный подъезд, попытается так или иначе подтянуть ситуацию в подъезде до новых стандартов. Минус этого эволюционного пути в том, что никто из нас не доживет до повсеместно чистых подъездов — медленный процесс. Но никаких других вариантов просто нет.

Кажется, что-то происходит с восприятием советской, вернее даже позднесоветской культуры. Все последние двадцать лет это был достаточно нервный вопрос.

К нему было множество подходов: попсовая ностальгия в духе «Старых песен о главном», бесконечные ремейки, сиквелы и перепевки, или — с другой стороны — эстетизация трэша, или попытки ввести старых героев в новый контекст, или каталогизация советских поп-феноменов в программе «Намедни». Было целое поколение, воспитанное на Летове или передачах Гарика Осипова, которое убегало от позднеельцинской реальности, условно говоря, в кино с Вициным. И это все были довольно ответственные, иногда даже смелые позиции, предполагавшие, что нужно как-то определиться, сформулировать отношение к этой позднесоветской теме. Она не отпускала. А сейчас, кажется, отпустила.

Вдруг оказалось, что можно слушать Ободзинского не в качестве такого экзистенциального жеста — или ностальгического переживания ушедшего мира, — а просто слушать. Через запятую с какой-нибудь группой «Птицу ем». Вот у меня гигабайт музыки — а есть еще и Ободзинский, он тоже клевый. И с кино, и с книжками ровно та же история: это просто интересно, точно так же, как есть на свете еще много интересного.

Это ведь бескрайний, богатейший мир — из которого на поверхности массового сознания осталось, в общем, немногое. С одной стороны, есть официальная советская культура, которую по телевизору показывают — и всегда показывали: ну там Кобзон или Эльдар Рязанов. С другой — есть культура условно антисоветская: Солженицын, Бродский, группа «Аквариум».

А все, что между ними, куда-то провалилось — о существовании, скажем, Геннадия Шпаликова из следующих поколений знают только люди, которые занимаются специальными изысканиями.

Тем не менее у Содерберга, помимо очевидного желания сказать другу последнее «прощай», получается универсальный портрет человека в вечности. Это фильм про привычку сильных людей не воспринимать свои проблемы всерьез, потому что пока ты жив — все же действительно в порядке. История дефрагментации личности, рассказанная Греем в юмористическом ключе, выглядит одновременно смешно и горько, но знакома примерно всем. Более того, тут срабатывает главный фокус документалистики: Грей все-таки трагический герой, и сколько бы Содерберг ни пытался нарочно избегать любого упоминания о его смерти, неизбежность грустного финала становится только заметнее на фоне шуток и забавных трактовок своих проблем.

Содерберг всегда умел сказать все необходимое при помощи одних монтажных склеек, во «Все в порядке» у него только они и остаются. Молодой Грей спрашивает у мамы: «Если я умру — то это навсегда?» В следующем кадре постаревший Грей рассказывает, как бесконечные неврозы в конце концов довели его мать до самоубийства. Теперь Грей сам мертв, а быть старше уже невозможно. Единственное, что в этом случае Содерберг мог для него сделать, это дать возможность совершить то, чем тот занимался всю жизнь, — прочитать свой последний монолог. В любом случае, что в конце концов от человека остается — пустой стул и пара смешных историй. Было здорово, спасибо, что пришли.

Феномен «Mad Men» — умного сериала почти без сюжета, зато с обволакивающей динамикой «Санта-Барбары» — сам Вайнер обычно объясняет скромным «ну мы очень стараемся», а когда его спрашивают про некоторую монотонность драматургии, кивает на жизнь: та тоже небогата интересными сценарными поворотами, а третий акт в ней традиционно приносит не катарсис и победу над собой, а лишь четкое понимание, что впереди еще примерно тридцать лет вот такой же монотонной чухни.

Да, Станислав, перепишите, пожалуйста, рецензию, указав все плюсы, но не забыв и о неточностях, несовпадениях с книгой — надеюсь, вы ее знаете наизусть, как положено любому культурному человеку?

И уж оцените, пожалуйста, этот краеугольный фильм, неуверенным прологом к которому были ленты Годара, Бергмана и Тарковского, по достоинству, поставив хотя бы 10 звезд из 5 возможных. Если звезд будет 9 или меньше, рецензия останется слишком субъективной, ведь 10 из 5 — это объективная оценка.

Все это, конечно, неважно. Игра работает, как шкатулка сенобитов: раз открыл — пути назад уже нет. Первые же шаги в «Чистом небе»: вокруг болото, над головой тучи, в кармане бутылка водки и пистолет Макарова. Сунулся к какому-то сараю — вышли бандиты в кепках, обозвали мудаком и застрелили. Даже когда жизни не угрожает непосредственная опасность, от местного антуража хочется сесть на землю и завыть — собственно, как раз этим часто занимаются встречные сталкеры: поют бардовские песни кружком у костра. Любопытно, как все это воспринимают за границей (там S.T.A.L.K.E.R. неплохо продается): купили безделушку на предмет пострелять в мутантов и провалились в реальность фильма «Груз 200».

А помните, в каком-то из фильмов про Джея и Молчаливого Боба, был спор о том, гуманно ли было взрывать Звезду Смерти-2 в «Возвращении Джедая»: типа она же (в отличие от Звезды Смерти-1) недостроенная, вся в лесах, там кроме имперских штурмовиков строители-гастарбайтеры, у них семьи.

Тоталитарная масса сама себя контролирует. Сейчас опубликована переписка детей с Калининым — это очень интересная информация, она описывает тоталитарную систему, выстраиваемую за счет контроля за равенством.

Всякое сравнение одного человека с другим должно было приводить социальное поле к однородности. Ты сидел в тюрьме, а сосед не сидел, ты пишешь донос — и вот сосед сидит в тюрьме. При этом каждый, кто пишет письмо, ощущает себя равным Большому брату — человек прикасается к этой власти и надеется на то, что ею можно как-то манипулировать.

Наконец, насчет журнала «Афиша» у нас всегда было общее понимание, что его должны делать люди, находящиеся внутри того образа жизни, который этот журнал отражает. В свое время, когда мне исполнилось 35 лет, я уволил себя с должности главного редактора «Афиши» именно потому, что сам перешел в другую категорию читателей. И сейчас Юра [Сапрыкин] просто сделал то, что когда-то сделал я, а именно стал начальником нового поколения главных редакторов.

Я, кстати, проверил — один из карликов из «Бандитов во времени» действительно вышиб себе мозги. Он, бедняга, мало того что карликом был — у него еще фамилия была Раппапорт.

Забавным образом, с вырождением романтической комедии и кризисом американской мелодрамы, фильм ужасов стал едва ли не главным жанром, в рамках которого можно рассказать что-то о человеческих отношениях. Потому, наверное, вместо традиционных школьников и студентов (резать которых давно нет смысла — внутри всегда одно и то же) его героями чаще становятся люди за тридцать, а ночные гости с топорами тактично медлят c выходом, — якобы ради саспенса, но на деле просто давая жертвам срок доиграть свои жизни на доверительных крупных планах и неспешном монтаже.

Я люблю рекламу. Люблю искренность уличного театра, когда артисты зазывают публику на представление. Вы говорите об очень нежной части киноаудитории, о киноманах, которым нравится откапывать что-то свое, то, что их отделит от остальных. А остальным, к счастью, хочется футбола — события, которое объединяет. Хотите вы этого или нет, но мы переживаем пору центростремительных чувств.